Actions

Work Header

Наблюдатель

Work Text:

1. Правило первое: не приближаться

— Как он там вообще держится? — орет План, пытаясь в очередной раз донести до Перта, что однажды (возможно, прямо сейчас), установленный в качестве навеса перед входом скелет кадиллака устанет быть просто навесом.

— А как прибили, так и держится, — ржет в ответ Перт.

Его, в отличие от Плана, все устраивает: и кадиллак-навес, и комнаты на втором этаже над баром, которые сдаются практически даром, и сам бар, в котором они с Планом подрабатывают после учебы в университете. Особенно устраивают колесные диски на стенах, в которых зачастую находятся банкноты, оставленные посетителями на чай. На чай, лицензионки старых фильмов, двенадцатиструнку, светильник в виде луны на подставке… Небо, да есть сотни вещей, которые просто так хочется, — не потому, что нужно, а просто. Перту нравится, когда просто.

Наверное, потому он и свалил из дома, когда на вопрос «Ты учишь меня жить мою жизнь или твою, которую сам не сумел?» отец так и не смог ответить. Жить чужую жизнь Перт не собирается. Перту нужна своя. И люди рядом нужны свои, которые про лицензионки понимают. Ну или мозги не выносят по поводу оных.

— Долбанется же! — в священном ужасе воздевает руки План. Придурок. Славный, хороший придурок. Надежный.

— Это мы с тобой сейчас долбанемся, нам открываться через десять минут!

План делает трагическое лицо и напяливает на себя фартук, забытый накануне пи’Мином. Фартук больше Плана в два раза, и План тонет в нем так же, как в Мине. То есть думает, что не заметно, и палится на каждом шагу. Перт сгибается от хохота пополам.

— Бро, тебе лямки не жмут, не? Поясок не коротковат?

— Очень смешно, — сдувается План и шаркает к двери, чтобы повернуть табличку на «открыто». — Трындец сколько тумана… Опять народу нифига не будет.

— А то у нас тут аншлаги через день, — смеется Перт.

Посетителей здесь почти никогда нет, и Перт не без оснований полагает, что засунутые в колесные диски банкноты — дело рук пи’Нью, владельца заведения. Как бы то ни было, Перту все нравится. И Cadillac Lounge для него давно дом, причем дом намного больше, чем тот, что был раньше. Посетителей, правда, маловато, но пи’Нью не жалуется — а если пи’Нью не жалуется, то и Перт не собирается заморачиваться по этому поводу. Вот еще.

Какой смысл ныть, если того, что есть, вполне хватает? Ну правда, быть счастливым несложно, главное — вовремя понять, что ты счастлив. Вот прямо сейчас Перт счастлив. И План счастлив, только до конца еще не въехал. Ничего, въедет еще. А если сам не въедет, то пи’Мин его с удовольствием подвезет. Когда нервы терпеть это ходячее недоразумение закончатся. Перт мягко улыбается: у пи’Мина выдержка не железная, а искрит между ним и Планом так, что до фейерверков и поездки до конечной точно недолго осталось. Вот и хорошо. Перт за них только рад будет. Он и сам бы от этого всего, которое с искрами и теплом во взглядах, не отказался, но никого такого особенного пока не встретилось.

Но однажды — Перт уверен — встретится обязательно. Может, даже сегодня. Почему нет?

— Реально, бро, туманище жуткий просто. И парит так, будто вот-вот…

Небо снаружи вспыхивает сверхновой, слепит, вызывая желание забиться в угол (План так и делает), взрывается с ужасающим грохотом, а после обрушивается водопадом — льет так, что застывший напротив бара силуэт кажется Перту сошедшим с картин Грегори Тилкера. Того самого, что рисует сквозь дождь на стекле. Только вот Тилкер, кажется, людей не рисует, а силуэт точно человеческий, и — серьезно? — он (или она) так и собирается там торчать? Перт чертыхается: ну как так можно вообще, что за экстрим, а если его (её) молнией, ну? Бежать наружу кажется не самой лучшей идеей, но по-другому Перт не умеет. Если он в состоянии что-то сделать для других, он просто берет и делает. Так уж он устроен.

Хлещет как из опрокинутого на бок океана — Перт вымокает мгновенно. Сквозь сплошную пелену дождя едва видно размытую фигуру, по-прежнему стоящую на месте, в голову лезет всякое — манекен, разыграли, руки Тайтлу оборвать, кто еще, если не Тайтл. А потом Перт практически врезается в цель, и — нет, никакой это не манекен. Это человек, самый настоящий и живой. Хотя… настолько красивых Перт еще никогда не видел. И настолько растерянных.

2. Правило второе: не испытывать эмоций

Он и правда красивый, весь-весь — от мокрых тяжелых прядей, капли дождя с которых сбегают по шее (у Перта губы пересыхают, так хочется дотронуться), до кончиков пальцев, которые хоть сейчас в рекламе колец снимай. Не идеальный — контур верхней губы неровный, скошенный немного, но от этого он кажется еще более красивым. Так бывает?

— Вот, — выползший из спасительного угла План протягивает полотенце. Перту. Ему-то зачем?

— Вот, — тянет Перт полотенце в правильном направлении. — Держи. Ну что ты застыл, а?

Нереально красивый человек продолжает молчать, как будто воды в рот набрал. А может, так и есть: стоять под опрокинувшимся океаном не шутки, так-то. Перт вздыхает, подходит вплотную, залипает на крошечных каплях на ресницах, собирает себя в себя и решительно накидывает полотенце незнакомцу на плечи.

— Сам? Или помочь?

Неидеальные охренительные губы приоткрываются и… снова стискиваются. Ничего. Ни звука.

— Да что ты за чудо такое, с каких небес свалился? Иди сюда.

Перт тащит незнакомца за ближайший столик, усаживает в плетеное кресло, орет в сторону Плана «Кофе тащи, с молоком и погорячее!», осторожно обтирает полотенцем мокрую шею сзади, промокает вьющиеся пряди и сам себе не верит, когда слышит тихое: «Почему с небес?».

Голос тоже нереально красивый. Перт обходит кресло, присаживается перед сидящим в нем все еще слишком растерянным человеком, дотрагивается до его вцепившихся в подлокотник пальцев и честно признается:

— Ну а откуда еще? На земле таких красивых нет.

— Вот как… А ты?

— Что я?

— Разве ты не красивый?

Подошедший План едва не роняет чашку с кофе, потом все же роняет, марая фартук пи’Мина кофейными брызгами; ржет до слез вместе с Пертом, потому что ну правда, Перт красивый, спасите-помогите, нельзя так ржать, скулы болят и вообще.

— Модель-дай-коктейль, ой, не могу, ой, все… — ухахатывается План. Перту не обидно ни капли, он и сам едва не за бока держится от смеха.

— Модель-ты-откель, — не унимается План, и у Перта точно сейчас щеки треснут. И немного сердце, потому что неидеальные губы неуверенно улыбаются. Так, будто никогда не улыбались раньше. Или разучились по какой-то причине тысячу лет назад.

— Модель-дуй-в-мотель…

— А вот за это можно и в модель морды лица!

— Понял, понял. Еще кофе? С молоком?

— Просто молока. Без кофе. Можно? — улыбка становится чуть увереннее.

— И в чашку, а не на пол! — уточняет Перт вслед резво ретировавшемуся Плану. И делает вид, что «модель-ты-кобель» он не слышал. Фейерверки, конечная остановка — Плану до них дожить надо. Целым. Так что нет, Перт абсолютно ничего не слышал.

Дождь сходит с ума, заливая улицы многомесячной нормой осадков, оконные стекла кажутся коридором океанариума — Перт нисколько не удивится, если рядом с растушеванными огнями фонарей расправит скользкие крылья скат или мелькнет мерцающей кометой медуза. Все может быть, правда?

— Я Марк. Наблюдатель. И ты прав… — Марк больше не улыбается, он предельно серьезен.

Все может быть. Абсолютно все. И когда Марк так же серьезно заканчивает: «…насчет небес», — Перт нисколько не удивляется. Откуда бы на земле взяться таким красивым?

3. Правило третье: не вмешиваться

— Хорошо, — кивает Перт.

— Просто хорошо, и все? — удивляется Марк. — И ты ни о чем не спросишь?

— А зачем? Если тебе нужно — ты расскажешь, если не нужно — зачем смущать тебя вопросами? Ты здесь — этого уже достаточно. Все просто, на самом деле.

Марк прикусывает губу, размышляя о чем-то своем. А Перт смотрит, смотрит и не может насмотреться. Ему очень важно запомнить все — каждый жест, каждую родинку, каждый взгляд. Если бы он умел рисовать… Но он не Грегори Тилкер, увы. И даже если бы был им, вряд ли смог передать поразительную красоту Марка. Дело даже не во внешности — Марк словно наполнен светом, от него невозможно отвести глаз. К нему тянет как магнитом, а еще почему-то кажется, будто Перт его знает тысячу лет, если не больше.

Знает, что он до невозможного мягкий на самом деле. Ранимый. Чувствительный. Чувственный.

Знает, что он умеет смеяться совсем по-особенному, глубоким гортанным смехом.

Знает, что на ночь он стягивает в забавный хвостик длинную челку, а спросонья ведет неравный бой с выбившимися из резинки прядками.

Перт столько всего про него знает. Это знание спало в нем, ждало своего часа, ждало не кого-нибудь другого, а именно Марка, — и дождалось.

— Ваше молоко, господин, — с преувеличенной почтительностью кланяется подошедший План. Перт бы влупил леща, но как оторваться от Марка и от его полной признательности улыбки? Никак. Пусть себе глумится, рифмоплет, все равно у него это по-доброму и совсем не обидно выходит.

Непогода снаружи продолжает беситься, разъярившийся невесть на что ветер рвет туман в клочья, попутно роняя вывеску, которой так гордился пи’Нью. Оставшаяся без подпитки надпись «Cadillac Lounge» гаснет и больше не выделяется призывно-красным; сама же вывеска больше всего сейчас похожа на отслужившую свое доску для серфинга, которую выбросили за ненадобностью, и теперь волны яростно мстят той, что пыталась их покорить.

— Пи’Нью не обрадуется, — уныло бормочет План, в два раза оборачивая вокруг талии развязавшийся пояс фартука.

— Ничего. Приладим на место, как только дождь поутихнет, — успокаивает его Перт.

— А он точно поутихнет? — сомнение в голосе Плана слышится так отчетливо, что Перт усмехается невольно. Марк вместе с ним.

— Точно, вот увидишь…

Перт как в воду — и не поспоришь, ведь точно в воду — глядит: через пару минут дождь прекращается, словно кто-то накинул на него поводок и утащил прочь. Неоновая сетка молний бежит к следующей цели: пригороду сегодня явно придется несладко.

— В подсобке есть лестница, если что, — не отрывая взгляда от валяющейся в луже вывески, бормочет План.

— Если что — я в курсе, — отвечает Перт, тоже не отрывая взгляда. От Марка. Тот жмурится от удовольствия, слизывая с губ капли молока, и пожалуйста, пожалуйста-пожалуйста, ради всего святого, можно этот кадр на повтор?

— Ты обещал!

Перт стряхивает с себя наваждение.

— Идем, обезьянка ты неугомонная.

Марк тянется следом, и на улицу они выбираются втроем. Фонарь справа от входа изрядно штормит, лампочка в нем что есть сил борется за жизнь, вспыхивая неравномерно и грустно, — похоже, ей недолго осталось. План бережно обтирает вытащенную из лужи вывеску прихваченными с барной стойки салфетками; Марк, стоя одной ногой в той самой луже, придерживает покачивающуюся стремянку и, по мнению Перта, выглядит как на красной дорожке где-нибудь в Венеции. Сам же Перт очень старается дотянуться плоскогубцами до остатков сломанного болта. Так старается, что не замечает съехавшей из-под днища кадиллака-навеса стойки и задевает ее рукой.

Все происходит слишком быстро.

Истошно орущий План.
Надрывный, жуткий скрип металла.
Оказавшийся совсем рядом безо всякой стремянки Марк.
Яркая, как молния, вспышка.
Завалившийся в сторону фонаря навес.
И снова Марк.
Улыбающийся самой страшной улыбкой изо всех, что видел Перт.

Так улыбаются те, кому нечего больше терять. Перед тем как перестать быть.
Перт улыбается в ответ. Так же.

4. Правило четвертое: нарушивший правила будет изгнан.

— Ты в порядке?

Перт не очень понимает, что вообще тогда произошло, но понимает — очень, — что в этом мире возможно все. И перевернувшийся набок океан, и Марк, лежащий рядом. С выбившимися из резинки прядками. Прижимающийся спиной к груди Перта.

— В порядке, не волнуйся.

— А это… — Перт обводит пальцем один из двух шрамов на спине Марка. — Это больно, да?

— Да, — честно признается Марк. — Но у вас здесь очень непростое место и очень непростой пи’Нью. Он помог.

— И ты… ты останешься, да?

— Глупый ты…

— Почему?

— Разве бы я мог уйти?

Перт целует шрамы бережно. Это искреннее всех слов и обещаний. А губы в губы они еще успеют.

Отголоски случившейся тысячу лет назад боли от таких же, как у Марка, ран на спине Перт почти не чувствует. Свои шрамы он оставил в прошлой жизни. В этой они ему ни к чему. В этой — он просто Перт, который хочет жить свою жизнь. Жизнь, в которой есть лицензионки старых фильмов, светильник в виде луны и — Марк. И еще невозможные придурки, которые так шумят внизу в баре…

***

— Я же говорил — долбанется! — истерит План. — Снимите вы уже этот монстроскелет, он же прибьет кого-нибудь однажды, что вы его назад водрузили, он же жуткий совсем!

— Ну ладно тебе, ладно, — обнимает его за плечи Мин и придвигается поближе. И ради спокойствия, и вообще, потому что ну сколько можно уже? — Давай сходим сегодня куда-нибудь?

— Только если подальше отсюда, — ворчит План и запускает ладонь под футболку Мина. Потому что действительно, сколько можно уже?

Фонарь справа от входа недовольно косится новехонькой лампочкой вслед шагающей в обнимку парочке. Распоясались, понимаешь… А вот вывеска «Cadillac Lounge» с фонарем не согласна и радостно мигает одобрительно-красным. Потому что правда, ну сколько можно уже?..

 

Примечание: Некоторые ангелы на определенный период времени способны принимать человеческий облик, чтобы предотвратить трагедию. Затем они неожиданно и бесследно исчезают — еще до того, как участники или свидетели событий успевают их поблагодарить. Дорин Верче, «Земные ангелы».

Но что, если у некоторых есть повод остаться?